Религиозная эволюция Достоевского, как теперь можно сказать с уверенностью, происходила в двух регистрах — внешнем и общеизвестном и внутреннем, о котором не догадывался при его жизни никто (может быть, даже абсолютно никто).

Если мы хотим понять Достоевского, то одно непонятно без другого, но если мы хотим понять влияние Достоевского на тех, кто считал себя продолжателями его идеологии, то только внешний регистр важен. В этом регистре изменения взглядов Достоевского были довольно резкими: совсем далекий от автора «великого Пятикнижия» ранний Достоевский, затем, в начале 1860-х, Достоевский-почвенник, под влиянием Аполлона Григорьева и отчасти Н. Н. Страхова; наконец, около 1870 года (чуть раньше) — тот образ православного писателя, который получил всемирную славу.

Этот писатель стал славянофилом в том смысле, который был задан Ю. Ф. Самариным почти сразу после смерти А. С. Хомякова и популяризировался И. С. Аксаковым: русское православие — это «соборность», а русские православны потому, что их «общинность» по природе своей сродни «соборности». Эту теорию Достоевский сделал популярной у так называемых «поздних славянофилов», хотя кое-кто из остававшихся в живых соратников А. С. Хомякова был ею возмущен.

Но собственное мировоззрение — и собственные религиозные воззрения — Достоевского были сложнее, развиваясь также во внутреннем регистре. Здесь тоже был, своего рода, синтез — «христианского социализма» Пьера Леру и Жорж Санд, которому он оставался верен до самых своих последних дней (к 1870-м годам почти всеми забытого мессианского и милленаристкого учения, которое, однако, и ввело в оборот придуманный Леру термин «социализм»), с одной стороны, а, с другой, — веры в мессианизм именно русского народа, совершенно аналогичной вере друзей Леру и Жорж Санд в свои собственные национальные мессианизмы (польский у Адама Мицкевича или итальянский у Джузеппе Мадзини).

Достоевский умер во время работы над февральским «Дневником писателя» за 1881 год, в котором собирался совершить свой «каминг-аут» в качестве милленариста, и разрабатывая план «второго романа» об Алеше Карамазове, где тот должен был явить идеал социалистического Мессии.